[back]

[home]

[mail]

ВЭЛ ХОХЛОВ

ВИЖУ СНЫ - 2

поток сознания

Леголас Зеленый Лист, долго ты не зная горя
Жил в тени деревьев. Но опасайся Моря!
Если чайки прибережной крик тебя разбудит,
Знать покоя твое сердце в тишине лесной не будет.1

МИМО него проносились всадники, но он их не замечал. Он забыл о бушующей вокруг войне, о нависшей над всеми расами Средиземья угрозе.

- Леголас! Да что с тобой! - воскликнул Гимли.

- Он услышал крики чаек, - сказал Арагорн и, видя недоумение гнома, добавил. - Помнишь, что сказала нам владычица Галадриэль? Не будет больше знать покоя наш Леголас, коль услышит он крик чайки.

Голоса чаек тронули дремавшие доселе струны в душе эльфа. Много веков гулял он под сенью Темного леса в глубине суши, но в душе любого эльфа живет странная тоска по морю. И никогда более не будет знать Леголас покоя, гуляя среди буков и дубов своей родины. Море, вечное и бесконечное Море будет волновать отныне его душу!

ТРОЛЛЕЙБУС проехал Перевал и начал спускаться вниз... Сколько раз с тех пор я ездил этой дорогой, но каждый раз во все глаза смотрел то в окно слева, то в переднее окно - только в не пропустить тот миг... Ведь там, далеко внизу, оно... Море! Я к морю еду! Каждый год я скучаю, тоскую, шизею, а потом не выдерживаю и еду к морю. К самому синему Черному морю. Я придумал себе красивую летнюю сказочную страну и смываюсь туда от этих душных пыльных городов, от дел и забот, от средств массовой информации, от политики и экономики. Чтобы не случалось там, в памяти остается лишь хорошее, светлое, доброе. Мириады звезд на небе, например. Или то же небо, но уже дневное, ярко-голубое, безоблачное, высокое-высокое. А море? Вон оно, рядом, искрится, играет в солнечных лучах.

Троллейбус едет дальше. Деревья. Горы. Улавливающие тупики. Дорога петляет. Нарастает напряжение - приближаемся к нему, к Морю! Внизу раскинулась Алушта, врата Южного берега, город у моря. Набережная, люди, отдыхающие. Мы уже в другом мире, где само время идет по-другому, лениво и сонно, замирая к полудню и просыпаясь лишь к вечеру, чтобы понежиться в последних ласковых лучах солнца, которое дарит оно на излете своего дневного пути, перед тем, как зайти за горы; и потом расцветая во всей яркокрасочности и буйствозвучности вечерней набережной. А мы идем дальше, с вечными нашими рюкзаками за плечами, прочь от этой суеты, сквозь лабиринты строек и преграды заборов. Но там нас не ждет ничего, потому что море распродано, упаковано и расфасовано для тех, кто может его купить. И за бетонными стенами да железными заборами, охраняемыми территориями и платными пляжами не осталось больше Южного берега...

Троллейбус поворачивает на запад и едет, едет дальше. Там внизу, укрытые в зелени, дремлют Партенит и Гурзуф. А дальше мы едем мимо райского уголка Никитского ботанического, до которого, правда, от трассы еще топать и топать. Затем проезжаем мимо Массандры, последнего глотка летнего солнца. И въезжаем в Ай-Ялту - для кого жемчужину Южного берега, а для кого и бижутерию. Но какая, впрочем, разница. Ведь здесь тоже есть то же море, которое искрится, играет в солнечных лучах.

СЛАВЕН мыс Меганом! Высоки его стены твердокаменныя, извилисты его тропы нехоженныя, неприветлив к гостям он да к непрошеным. Веют ветра там ураганные, да льют дожди обильные, да солнце светит зложаркое полуденное. И растут на его плато да низинах, оврагах да кручах, предгорьях и горных отрогах, чащах лесных да топях болотных, долинах плодородных да лугах привольных растения тропическия и субтропическия, арктическия и антарктическия, пустынные и полупустынные, яко же ивы плакучие да ели колючия, сосны стройныя да пихты хвойныя, дубы могичия, и грабы, и буки, и клены, и березы, и рябины, и осины, и липы медовыя, да кусты и травы несметныя числом и имя им легион. И по тропам тем нехоженым да оврагам глубоким да чащам дремучим да ущелиям горным и перевалам, и долинам, и просекам, и проспектам, и трактам, и бульварам, и тротуарам, и будуарам бродят звери диковинныя яко же волки и лисы и медведи медолюбивые и леопарды злоглазые и львы заморския и тигры усурийския и слоны индийския да африканския и носороги буйнояростныя и бегемоты велебрюхия и сколопендры многоногия и тарантулы ядовитыя со скорпионами и иныя звери малыя и средния и насекомыя во многом числе коими земля та богата да изобильна. Аще море там чистыя да синия, вельми прозрачностью славное да грязию сынов человечьих не замутненныя да чреслами их бренными не оскверненныя, великий Понт Евксинский винноцветныя да синеволныя, игристыя да грозныя, величием своим превосходящий пруды и озера и омуты тихия и реки равнинныя да горныя и заливы и водоемы искусственныя и каналы мелиоративныя и прочия и прочия и прочия во княжествах да вотчинах, уделах да волостях окрест на многия дни пути конныя и пешия. Обаче не обильна земля та благодатная на человеки, и с брега ее полуденного не узри ани града стольнокаменного, ани слободы купечиския, ни веси, ни хутора, ни хижины ани огня жилища человечьего. С брега же с закатного иже узри огни дальния новосветныя да снопы света веселыя до небес многозвездных.

Страшен мыс Меганом! Велики его опасности да ужасны напасти. На скалах прибрежныя и местах возвышенныя стоят замки твердостенныя да в которыя сидят колдуны черныя и некроманты и кощеи и ведьмы злокозненныя и иная нечисть. И воды здешния ими истощены да отравлены, и понеже хоче испити глоток то путь держать надобно обратно на полночь, где во слободе во дальней колодезь есмь либо ко источнику святому в горы высокия тайными тропам взбираться, а тропы те ведут мимо капища великаго богам грозным посвященнаго со глыбами палеолитическия да кромлехи и дольмены силою великою полныя. Но есмь в той земле и добры молодцы, витязи светлыя, вои умелыя и духом твердыя и верой своей супротив колдовства черного идущие, кои разделят с путником усталым хлеб-соль да путь торный укажут. И пили мы там меды бражныя сладкия, и если яства изысканные морские да заморские.

Светел мыс Меганом! И не был я в краю том тридцать лет и три года, но когда вернулся туда то узри и вспомни каждый камушек малый и стебелек травинки и изгиб и подъем и ступеньку и иную деталь мелкую и неприметную. И думал я, что не забыть мне их во веки веков, но пойди ко источнику святаму и заблукай и путь-тропинку потерявши возвратился ни с чем, но молвил глас, говоривший со мною: взойди сюда, и тотчас я был в духе; и вот источник предо мною2. И узри море гостеприимныя и край тот благодатный и ужасный предо мною! Аминь.

В ту пору я двигал на автобусе из Судака в Феодосию. Не сложилось, не судилось нам тогда отправиться на Казантип, огни которого мы видели с меганомского склона вечерами, да и ладно. Мимо проносились зеленые лапы деревьев, вот уж странная трасса для Крыма. Не сравнить с той, тяжкой многотрудной дорогой, что вьется берегом моря от Алушты к Судаку, и все время чередуются там то спуск в очередную долину, то снова подъем - десятки, сотни. По ней старенький автобус еле тащился, а на некоторых подъемах я уж думал, что не под силу ему их одолеть. И путь тот лежал по местам, не столь живописным - выжженные солнцем склоны гор с жухлой травой. Но и там жили люди! В этой глуши, захолустье, в получасе ходьбы от моря - а попробуй-ка вот так жить подле моря, и морем этим не наслаждаться! - вдали от их городов, средств массовой информации, культурных ценностей и корпоративного духа. Но в этом-то я и вижу природу людей - они живут, живут и этим все сказано. В самых труднодоступных и неприспособленных для жизни местах встретишь их поселения. И они спешат жить, проводя в суете сует3 свою короткую жизнь.

Дивнопрекрасные эльфы и умелые в ремеслах дварфы, коим жизнь дарована не в пример длиннее людской, ни темпом жизни, ни распространенностью своих поселений не могут поспорить со смертными. И люди вытесняют, постепенно, медленно, незаметно, но и неизбежно этих бывших властителей подлунного мира. Как всегда, каждодневный упорный тяжкий труд перемалывает мечты и души прекрасные порывы.

Вообще, людям свойственно жить. Дайте им только возможность зацепиться за клочок земли, построить на нем хотя бы навес, и через сто лет здесь будет деревня, а через триста - город. Ни эльфы, ни гномы, ни даже орки не могут похвастаться такой фантастической приспособляемостью. Человек, наделенный очень короткой жизнью, не желает тратить зря ни секунды ее, живет в постоянном движении. И хорошо б было, если бы в движении вперед. Нет, человек есть самый страшный свой враг, если вообще у него есть иные враги, кроме себе подобных. Сколько раз уже выжигал он свои поселения, поливал землю своей кровью, опустошал целые земли. А потом, словно феникс из пепла, возникал вновь. И депрессивный психоз декаданса сменялся бурной жаждой творчества футуристов. Жизнь, лучший гимн человеку, словно полноводная река, будто побочная партия шестой симфонии Чайковского, привольно и широко разливалась в океане бытия, смывая всю грязь и пыль, эту крысиную возню, в бесконечном континууме времени простираясь безгранично, переливаясь под лучами солнца и никогда не иссякая, этим даря нам надежду. Ибо людям свойственно жить.

А на следующий год я полностью объехал на автобусах весь Южный берег, от Севастополя до Феодосии. И та тяжелая дорога, Wring That Neck4 , от Ялты до Судака, и дальше до древней Кафы, а затем и от Ялты до Севастополя и обратно, стоя рядом с водилой, да и то хорошо, что попал в него - в последний момент в предпоследний автобус. А сколько еще было крымских дорог, в троллейбусах и маршрутках, на частниках и попутках. Как я тогда понимал Керуака, как завидовал ему.

ПО берегу Сэндимаунта шел он, вот так: краш, крэк, крик, крик5 . И встал он рано утром, и выступил к пустыне Фекойской6 . Стиви, Стиви... Странник в мире, ищущий ненаходимое и оценивающий неоценимое. Он знал, кем был Гамлету призрак его собственного отца, но не знал, где будет ночевать сегодня. Треснувшее зеркало служанки - символ истинного искусства. На берегу Сэндимаунта сидел он, блудный агнец, печальный мистер Леопольд Блум, заблумшая душа хоружего перевода7 . И был вечер, и было утро: день шестнадцатый8 . Вице-король граф Дадли ехал по Арран-куэй, Ормонд-куэй и мосту Граттана. Буян Блэйз Бойлан ехал по Фредерик-стрит, после чего свернул на верхнюю Дорсет-стрит. Редактор Кроуфорд, профессор Макхью, Дж. Дж. О'Моллой переходили через О'Коннел-стрит. Слепой юноша шел по Мэррион-скуэр. Бык Маллиган свернул на Килдар-стрит. По залитой полуденным солнцем, усталой, ленивой, прямой, пыльной, центральной улице Ленина шли мы... Метемпсихоз - воспоминания прошлых жизней. Или, быть может, будущих. Греческое слово... Метим псу хвост9 .

На углу Владимирской и БЖ вышел он, перешел через дорогу, мимо казенного дома и перста указующего прошел, и затем по Трехсвятительской, взглянув мельком на далекий левый берег и мысленно проникнув к незримой водной глади, свернул направо, спустился по Костельной на площадь Вторых ворот. Пройдя ее насквозь, взглянув бегло на широкую полную народа Центральную-стрит, он пошел дальше по Городецкой, свернув на Заньковецкую, прошел ее полностью и в самом конце повернул налево, вышел на Лютеранскую, дошел до поворота к штабу КВО, повернул в противоположную сторону и вышел на Круглоуниверситетскую. По этому безлюдному молчаливому спуску вышел он к Басейной, повернул на Бессарабку, прошел один квартал по пыльному Бульвару, свернул на тенистую Пушкинскую и следовал по ней аж до дома с аркой на Прорезной, затем повернул направо и поднялся по ней до Золотых ворот и вышел на Ярославов вал. И чего ж ты удивляешься одиночеству, уставший, взбираясь на небо и остановившись на миг глянуть на грешную землю? Эх, Стиви, Стиви...

Король наш Карл, великий император,10
Провоевав семь лет в стране испанской,
Решил занять и крымский полуостров,
Что пребывал под властью басурманской.
Его маркграфов доблестные вои,
Отвагою что праведной блистали,
На ладьях быстровеслых и драккарах
Отплыли и тот край завоевали.
Не сдали только Кафу-город мавры,
Твердыню подлой басурманской веры,
Греха обитель и работорговли,
И мерзости творились там без меры.
   Аой!
Под солнцем злым и нестерпимо жарким
Прошло три года в кровожарких сечах,
Построено немало было замков,
Немало кубков выпито при свечах,
А крепостью Судак их был столицей,
Но только оказалось все напрасно,
Господь забрал их души и забылись лица,
И правят мавры снова там всевластно.
Вот Карл под сводом спальни лег на ложе,
Но на войну идти король не хочет,
Он молвит: "Боже, сколь мой жребий горек!" -
Рвет бороду седую, плачет скорбно...

СНОВА вокзал, снова поезд... Все дороги крымские, ну почти все, ведут сюда, в Симфер. Народу - тьма. На лавках, ступеньках, рюкзаках, чемоданах, сумках, котомках, мешках, сундуках, саквояжах, свертках, коробках, тележках, а то и просто на земле сидят люди. Уставшие от юга, моря, пляжей, утомленные солнцем, лишь об одном теперь мечтают - уехать домой с этого раскаленного, знойного, пыльного, яркоцветного полуострова. Билетов нет, по крайней мере, на два дня вперед. Некоторые прямо на вокзале живут. Нет ничего хуже вот этого вялотекущего беспросветного и безнадежного ожидания. А стопом ехать стремно!

Но вот взяты билеты в Днепр, на грязный вонючий поезд, в общий вагон, где ждет бессонная ночь в обнимку с рюкзаком и кипятком через пять вагонов. Но этот поезд уносит нас прочь с полуострова, а завтра мы сядем на другой поезд и вечером вернемся домой. И снова за окном унылые пейзажи, снова стучат колеса по рельсам. Железная дорога - ряды стальных рельс, напоминает оперу "Роза Кастилии"11 . Другие дороги, длинные, бесконечные, влекущие; другие люди едут по ним. Люди едут по дорогам жизни, куда они их ведут? И сотни, тысячи молодых людей берут рюкзаки, и уходят, уезжают неведомо куда из этих своих уютных теплых квартир, в которых у них есть кровати и шкафы, столы и стулья, телевизоры и микроволновки, компьютеры и магнитофоны, ванны и сортиры, гладильные доски и мягкие уголки, вантусы и плинтусы, веники и швабры, половые тряпки и тряпочки для пыли, рулоны туалетной бумаги и хозяйственное мыло, грязное белье и старые газеты... И вот оно, видение безликой мещанской действительности - в каждой квартире, в каждом домике перед телевизором сидят люди и смотрят одну и ту же передачу, и мысли у них одинаковые; а в это время Джефи Райдеры всего мира рыщут в диких лесах, чтобы услышать голос природы, ощутить звездный экстаз, проникнуть в темную тайну происхождения всей этой безликой, бесчудесной, обожравшейся цивилизации12 . Так ездил Керуак, так писал Керуак, так думал Керуак. Его воспетая рюкзачная революция провалилась в этом отдельно взятом человеческом обществе, но мы верим в ее идеалы и преклоняемся перед ее героями. А это общество, эта цивилизация - она породило лишь насилие во всем разнообразии его форм, описанных Ремарком: насилие военного времени и насилие времени мирного13 . И враги человеку - домашние его14 . Мы должны покончит с этим обществом без насилия, мы должны повернуться и уйти, создать свое новое лучшее общество. И пусть же наказанием этому старому жестокому обществу будет лишение его будущего - молодежи.

А мимо все так же пролетают столбы, домики, переезды, полустанки. А на столе бутылки пива и кусочки торта. А на полке дочитанный Ремарк. Мы домой едем. Уставшие, но счастливые. Будем вспоминать потом это море, солнце, небо; и забудем все мелкие невзгоды и обиды. И вечером, когда зажгут на небе звезды, мы приедем в Город, выйдем на перрон и вздохнем с облегчением. Ну вот мы и дома! И будем отдыхать здесь, в теплых уютных квартирах... Со всеми благами цивилизации... До следующего лета...

 

Киев, апрель 2002 года


Комментарии:

1 Перевод стихотворного фрагмента из "Властелин колец" Дж.Р.Р.Толкиена. Оригинал:

Legolas Greenleaf long under tree
In joy thou hast lived. Beware of the Sea!
If thou hearest the cry of the gull on the shore,
Thy heart shall then rest in the forest no more.

2 ср. с Отк.4, 1 (здесь и далее - ссылки на Библию)

3 Еккл.1, 2

4 Одна и та же песня группы Deep Purple имеет название "Hard Road" (тяжелая дорога) и "Wring That Neck"

5 Ulysses (Penguin, 1968), 43

6 2 Пар.20, 20

7 Игра слов: выражение "Blood of the Lamb" "кровь агнца" (Ulysses, 150-151) сходно с фамилией Bloom, для перевода пер. Хоружий использовал схожую ассоциацию "Блудный сын" (144). В других местах фразу "Blue Bloom" "печальный Блум", также основанную на созвучности слов, он переводил как "заблумшая душа".

8 ср. с Быт.1, 5

9 Фраза, созвучная слову "метемпсихоз", в переводе "Улисса". В оригинале слову "metempsychosis " Джойс поставил в соответствие фразу "met him pike hoses".

10 Первые и последние строфы взяты из "Песни о Роланде"

11 Опять игра слов из Джойса, основанная на созвучии названия оперы "Rose of Castile" и слов "rows of cast steel". В переводе отраженная созвучной фразой на русском "рожа и костыль".

12 Цитата из романа Джека Керуака "Бродяги Дхармы".

13 Насилие военного времени описано в "На западном фронте без перемен", насилие мирного - в "Три товарища", "Триумфальная арка" или "Черный обелиск".

14 Матф.10,36